ИНТЕРВЬЮ КЛУДИО АББАДО

abbado

 

«МЕНЯ ХВАТАЕТ НА ВСЕ»

Оркестру Берлинской филармонии грозит стать молодежным 

Сейчас, когда Европа строит общий дом, оркестр имени Густава Малера является вашим вкладом в это строительство?

Эта идея была выдвинута в 1987 году, когда в оркестре стали играть музыканты из Австрии, Венгрии, Чехословакии. Затем к ним присоединились музыканты из Восточной Германии, которой сейчас просто нет. Есть единая Германия, как и единая Европа, а в оркестре теперь играют музыканты в возрасте от 16 до 26 лет из всех европейских стран, включая Россию.
Вы часто обращаетесь к произведениям русских, славянских композиторов: вы играли все оперы Мусоргского, ставили оперу Яначека «Из мертвого дома». Что, кроме экзотики, может дать богатой европейской культуре русская, славянская музыка?

Для меня русская музыка никогда не была экзотикой, трудно переоценить вклад в мировую музыку Мусоргского, Стравинского, Прокофьева, Шостаковича, а также композиторов современности — Шнитке и Губайдулиной. Кстати, мне казалось, что Россия тоже принадлежит Европе.
Зачастую только территориально.
Пожалуй. Если выбирать между Москвой и Ленинградом, то второй более близок европейской культуре, здесь очень сильны европейские традиции.
Вы ставили «Бориса Годунова» с Андреем Тарковским, который был вашим другом. Теперь этот спектакль идет в России, на сцене Мариинского театра, но мне кажется, что его плохо поняли зрители и критики.
Это и понятно. Тарковский поставил гениальный спектакль, но поскольку его уже нет, то эта
постановка потеряла смысл. Даже очень хорошие ассистенты не в состоянии передать атмосферу, душу спектакля, возродить такую гениальную постановку.
В отличие от Риккардо Мути вы никогда не боялись работать с режиссерами, созидающими спектакли в стилистике постмодерна…

Но Риккардо Мути тоже работает с хорошими режиссерами.
Правда, это в основном Дзеффирелли и Ронкони. Он отказался работать с Карлом-Эрнстом Херрманом на Зальцбургском фестивале прошлого года. Вы же работали с Купфером, Бонди, Кирхнером. Что вам дает работа с ними?

В работе с режиссерами я всегда нахожу отправные точки спектакля. Кстати, как и в драматическом театре вообще, в работах Стрелера, Штайна, Брука. Я был вчера на хорошем спектакле в Малом театре Льва Додина (фамилию режиссера маэстро, правда, не запомнил. — В.Ж.). Я с удовольствием работал в «Скала» с вашим великим режиссером Юрием Любимовым.

Как вы относитесь к революции Жерара Мортье, нового руководителя Зальцбургского фестиваля?

Его идеи великолепны. Например, исполнение французской музыки Булезом или постановка опери Яначека. (Подумав.) Может быть, только этот человек слишком много говорит…

Сейчас много публикаций в зарубежной прессе посвящено вашему возвращению в «Ла Скала» после семилетнего перерыва.

Есть проект совместной постановки между театром Ла Скала и фестивалем в Ферраро. Это будет бетховенская опера «Фиделио».

А каким вы находите уровень миланского театра в настоящий момент?

Скала всегда будет самым великим оперным театром. А если рассматривать общую для Италии сложную ситуацию, сложившуюся в музыкальных театрах, то Скала и фестиваль в Ферраро выглядят наиболее благополучно.

Провал «Дон Карлоса» в постановке Мути — Дзеффирелли на открытии нынешнего сезона — это обычные происки галерки или следствие неправильной политики Мути?

Я ведь живу в Берлине?!

В течение многих лет вы были дирижером, идеально исполнявшим оперы Россини и Верди. Работая в Вене, вы существенно расширили свой оперный репертуар, прежде всего за счет немецких опер. Почему это произошло только в Вене?

Вена остается для меня самым крупным из мировых музыкальных центров, здесь очень сильны традиции исполнения музыки композиторов двух венских школ. Но Вена очень консервативна. Там с момента премьера никогда не шла опера Шуберта «Фьерабрас», или та же «Хованщина». Когда мы поставили эту оперу в редакции Шостаковича, то это был настоящий успех. Или взять фестиваль Wien Modern, который я организовал. Вначале казалось, что все эти проекты осуществить просто невозможно. И даже оркестр имени Малера казался в начале фантастикой.

В вашем огромном концертном репертуаре преобладают произведения немецких и австрийских композиторов. Значит ли это, что немецкая культура является для вас самой важной в иерархии европейских культур?
В симфоническом жанре — безусловно. Моя родная итальянская культура всегда была обращена лицом к опере, живописи, поэзии. А самые великие композиторы, писавшие симфонии, были немцами. В Италии очень много оперных театров и совсем нет концертных залов.

Это напоминает ситуацию в России, с той разницей, что в России плохо и с театрами.

В России всегда все было сложнее. Когда в 1971 году Карл Бём дирижировал здесь «Тристаном», то это было первое исполнение вагнеровской оперы в России! Или «Симон Боккангегра», которого мы привозили в 1974 году с «Ла Скала». Но и «Норму» зрители тогда тоже услышали впервые! (Смеется.)
Вы записали много симфоний Малера и Брукнера. Почему в конце XX века проснулся такой интерес к их творчеству?
Брамс, безусловно, был более понятен. В наш век люди стали лучше понимать, что хотели сказать им два гения.

В России Брукнера играют так же часто, как и «Тристана» с «Нормой».

В Италии точно такая ситуация. Брукнер там почти не известен.

Я видел видеозапись вашего с Люком Бонди замечательного спектакля «Дон Жуан». Дон Жуан — исчадие ада. Об этом много говорили, но воплощение эта идея получила только в вашем спектакле. Кому пришла она в голову: вам или Бонди?

Это была наша совместная идея. (Смеется.) А режиссер Бонди — потрясающий.
Вы покинули венскую Staatsoper. До вас такая же участь постигла Караяна, Маазела. Говорят, что в этом театре не любят здраво и логично мыслящих руководителей. 

Просто они каждый день играют спектакли. Иногда там не бывает премьер, иногда одна-две за сезон. Певцы приезжают прямо перед спевками. Этого недостаточно для полноценной работы. Кроме того, у меня сейчас все силы уходят на оркестр Берлинской филармонии и молодежь.

Кстати, о «Берлинер филармоникер». Вы возглавили его после Караяна, которого сейчас на западе очень многие критикуют. 

И что пишут?

Обвиняют в излишней коммерциализации музыки, порче голосов. А как вы к нему относитесь?

Караян был великим дирижером. Но в последние годы у него были конфликты с оркестром. Я не получал оркестр из его рук, а бил выбран демократическим путем самими музыкантами. У Караяна в свое время била потрясающая «Богема», над которой я тоже работал.

А понадобилось вам что-нибудь менять в оркестре, его программах? 
Скорее, в составе. Некоторые музыканты сразу ушли на пенсию, их заменили молодые. Думаю, что лет через пять в оркестре появится много молодых, Кстати, появились в оркестре музыканты из Венгрии, Финляндии, России. Женщины, что при Караяне было невозможно. Программы я стараюсь делать более демократичными, играть больше музыки XX века. В этом сезоне мы много занимались Малером и Брамсом, играли «Фауст-симфонию». Сейчас подготовлена программа из произведений Чайковского к годовщине его смерти.

Вы так много уделяете внимания концертам, а останется ли время на оперу?

На Зальцбургском пасхальном фестивале следующего года я поставлю «Электру» вместе с оркестром Берлинской филармонии и театром «Ла Скала». «Свадьбу Фигаро» — в Берлине. А для Берлина и Зальцбургского фестиваля — новую постановку «Бориса Годунова» с Хербертом Вернике.

С оркестром Густава Малера выступали всемирно известные камерные певцы: Джесси Норман, Криста Людвиг, Роберт Холл. Почему на этот раз пал выбор на Дмитрия Хворостовского?

Он тоже очень известный певец.

Такого же уровня?

Нет, он еще очень молод. У него один из самих красивых голосов в Европе. Но ему надо выучить итальянский и немецкий репертуар.

Вадим Журавлев, Независимая газета 20 августа 1993 года

Журналист, критик, продюсер