РИХТЕР И АФАНАСЬЕВ

slavarichter

 

« Декабрьские вечера» в Пушкинском музее

В конце прошлого года московские меломаны разрывались на части между концертами Клаудио Аббадо, Исаака Стерна и фестивалем «Декабрьские вечера». В декабре ушедшего года самый престижный музыкальный фестиваль страны испытал на себе бремя затянувшегося на неизвестное число лет концертного межсезонья.

За двенадцатилетнюю историю фестиваля монографических программ было немного: Моцарт, Чайковский, Бах. В этом году организаторы обратились к Бет­ховену. Запечатленный в сознании массовой публики как возбудитель экстатического восторга пролетарского вождя, низведенный дежурными советскими музыковедами до композитора «народного революционного энтузиазма», Бетховен, как ни один другой творец, должен был пройти через чистилище непредвзятых интерпретаций и духовного переосмысления.

Организатор и патрон фестиваля – Святослав Рихтер – открыл нынешнюю   программу   “Декабрьских вечеров» тремя сонатами зрелого композитора –  с 18-й по 20-ю; они могли служить нитью, ведущей от романтической пейзажности «Лунной» к экспрессивной ярости «Аппассиона­ты».

«Музыка Бетховена движет рычагами страха, трепета, скорби и пробуждает бесконечное томление, в котором заключена сущность романтизма», – вопреки  мнению  музыковедов, Гофман видит в композиторе брата-романтика. Бетховен Рихтера кажется даже слишком романтичным. Рихтер играет не для обывателей, а для себя в му­зыке Он не стремится передать ее «бесконечное томление» вникающим: тем, кто хочет слушать такую музыку, приходится самим жадно выхватывать из его рук загадочные пассажи композитора-мизантропа.

«Темными декабрьскими вечерами в музей приходят зрители-слушатели. Для них звучит музыка Баха и Моцарта. Их окружают картины Гейнсборо и Пикассо. Делает ли их это более счастливыми?» Ответ на вопрос, который задает в юбилейном фестиваль­ном буклете директор музея Ири­на Антонова, можно прочесть в самом вопросе. Все чаще зрители-слушатели выходят из импозантного Белого зала не­удовлетворенными. Порой они боятся признаться в этом самим себе, ведь многие годы «Декабрь­ские» были действительно местом утоления духовного голода. Ныне фестиваль стремительно несется к критическому рубежу, когда му­зыка только «звучит», а живописные шедевры – всего лишь «окружают» зрителей. В погоне за списком модных звезд, подобно караяновскому Зальцбургу, «Вечера» пре­вратились в несколько выхоло­щенное  зрелище и для гурманов, которым важна превыше всего техника исполнения, и для дилетантов, которые млеют от счастья, соприкасаясь с элитарной средой

Партнерами камерных произ­ведений Бетховена в этом году стали все офорты великого Рем­брандта. Лишенные громоздкой парадности и тяжеловесности масляных полотен, как сонаты и квартеты композитора  – идео­логической нагруженности симфоний, офорты вобрали весь окружающий нас мир. Кажется, нет темы, которую бы Рембрандт не процарапал на металлической пластине тонкой иглой с только ему присущим ощущением трагедии. Но ни острое восприятие вселенского зла и безжалостности судьбы, ни твердая уверенность в победе человеческой души над разрушающими стихиями, кото­рыми отличается творчество обоих титанов, не смогли заразить музыкантов – главных действующих лиц большей части фестиваля. Спору нет, они очистили могучий гений Бетховена от чешуи наслоений современными интерпретациями, отшлифовали его виртуозным мастерством – но те же музикусы затем отлакиро­вали звуки холодной созерцательностью и даже апатичностью, делая композитора подчас площе и приторные «революционного бу­ревестника» .

И все-таки под конец фести­валя чудо свершилось. Блиста­тельный Валерий Афанасьев, пи­сатель и интеллектуал, которого трудно даже представить на концертной эстраде в окружении других солистов, на последнем концерте смог подарить слушателям мгновения истинного счастья. Два фортепианных трио соч.1 (№ 3) и соч. 70 (№ 1), исполненных Афанасьевым вместе с опытным «бородинцем»  Михаилом Копельманом и Александром Рудиным, игравшим за несколько дней до этого вместе с Дорой Шварцберг и Жераром Коссэ невнятно и неинтересно, стали подлинным украшением всего фестиваля. Единственной страницей живого текста среди томов мертвенной высокомерности, наконец -то было явлено светлое лирическое начало, которое так трудно порой распознать и у Бет­ховена, и у Рембрандта. Афанас­ьев показался мне Фаустом с одного из офортов великого голландца, нашедшим секреты челове­ческого бытия и обретшим мерцающий круг света с таинствен­ными анаграммами. Тонкая игла личности художника, увлекающего коллег и слушателей в беcконечные дали романтизма, процарапала во мраке элитарного музицирования путь для тех, кто мечтает об идеальном слиянии двух искусств.

Вадим Журавлев, «Независимая газета» 21 января 1993 года

 

Журналист, критик, продюсер