ИНТЕРВЬЮ КЕНТА НАГАНО

nagan0

Дирижер-философ

Кент Нагано учился слушать музыку у природы

Я впервые услышал вас в Зальцбурге в 1994 году. Тогда вы дирижировали спектаклем, в котором «Царь Эдип» и Симфония псалмов Стравинского были соединены в один спектакль. И я не забуду, как вам удалось расшевелить вечно недовольную зальцбургскую публику, обожающую только Караяна с Шолти и только оперы Моцарта. Судя по тому, как у вас произошло «погружение» в музыку Стравинского, вы настоящий космополит.

Я не очень люблю слово «космополит», не очень его понимаю. Мое общее воспитание было ориентировано на западную культуру. Лишь позже я открыл для себя культуру восточную. Сейчас я живу в Сан-Франциска, Париже, Лионе, Манчестере, но при этом совсем не ощущаю себя космополитом. Мы говорим дома на разных языках, чаще всего даже не задумываясь, на каком языке сейчас говорим.

А сколько языков вы знаете?

Мало — всего четыре: английский, французский, немецкий и итальянский. Это нормально для оперного дирижера, который может таким образом постигать основную массу опер в их аутентичном виде. Тяжелый случай — я не говорю до сих пор по-русски. И по-японски тоже,
хотя моя жена говорит по-японски.

Но даже если вы не любите слово «космополит» в применении к себе, то космополитизм у Стравинского вы не отрицаете?

Нет, но Стравинский для меня всегда остается настоящим русским композитором, При том, что он жил около 20 лет в Калифорнии, откуда я родом. Перед этим он жил в Нью-Йорке и Париже, я люблю жить в Париже…Самое главное, что Стравинский был человеком, живущим будущим. И он для меня — не композитор бурной эпохи начала века, а композитор навсегда, без времени и привязанности к месту, стране, культуре.

В сознании многих меломанов дирижер Нагано — специалист по музыке XX века. А любите ли вы Моцарта?

Ми играем с женой Моцарта или Баха дома, для удовольствия. Они для меня очень важны, но в концертных программах я отдаю предпочтение другой музыке. Через три года наступит новый век, а значит, музыка XX века уже превращается в классику. И мы должны уделять ей болше внимания — без этого мы никогда не сможем войти в новый век.

Вы получили признание как интерпретатор музыки французских импрессионистов, в мире совершенный восторг вызвала мировая премьера недописанной оперы Дебюсси «Родриго и Химена», которую дописал Эдисон Денисов.

Четыре года назад здание Оперы в Лионе открывалось после реконструкции (к слову, это одно из самых модернизированных и современных театральных зданий в мире). И для открытия мы запланировали классику — «Фаэтон» Люлли и «Сказки Гофмана» Оффенбаха. Но очень хотелось открыть новое здание мировой премьерой. Идея дописать «Родриго и Химену» Дебюсси пришла нотному издательству. Я очень рад, что этот заказ был сделан именно Денисову, которому удалось максимально приблизиться к стилю и технике Дебюсси. Успех был невероятный, мы даже записали эту оперу. И после этого собирались сделать большой заказ Денисову на оригинальное сочинение. Но опоздали.
А в начале этого сезона мои венские друзья рассказывали о ваших гастролях с концертным исполнением «Вертера» Массне. Говорили, что открыли для себя 
музыку Массне заново.

Это было мое первое обращение к творчеству Массне вообще. Оно неразрывно связано с Гете. Еще в детстве родители подарили мне красочную книгу с картинками на сюжет «Вертера». Потом, уже в школе, я прочел роман Гете по-немецки. Через Гете я пытался найти и свой путь
к Массне, отталкиваясь от культурологического пласта, связанного с этим романом, а не с оперой Массне. Я попытался подойти иначе к оркестровке, темпам Массне. Но самое главное — к артикуляции певцов. И это не было чем-то придуманным, Массне все это написал. Чаще всего никто не пытается слышать эти детали. Это камерная, интимная опера, она была написана для крохотного зала «Опера комик» в Париже. Там крошечные акустические возможности. Во всяком случае не такие огромные, как в «Ковент-Гардене» или «Метрополитен-опера», где сейчас можно услышать эту оперу в более привычном для нас «гигантском» обличии.
В Москве вы играли пьесу Джона Адамса, да еще и с использованием синтезатора, что в Москве нечасто можно услышать. Вы дирижировали премьерами многих произведений Адамса, в том числе оперой «Смерть Клингофера». Что находите вы для себя в музыке этого композитора?

— Я знаю Адамса много лет: когда я поступил в университет, он был уже профессором. Сейчас мы дружим. Про него можно сказать, что он интересный композитор. Он невероятно популярен. Но я не раз наблюдал, как современные композиторы, достигнув зенита славы, начинают копировать сами себя, тиражируя одно произведение под разными названиями. В судьбе Адамса было не так все просто. Его опера «Никсон в Китае» была хитом, а «Смерть Клингофера» с треском провалилась. Потом был Скрипичный концерт — и опять успех, Камерная симфония — и новый провал. Адамс всегда экспериментирует, он все время пытается искать новые звуковые возможности. Он разный, но у него есть истинные шедевры — например, Скрипичный концерт.
В свое время вы дебютировали, продирижировав Девятой симфонией Малера без единой репетиции. Многие дирижеры в мире выступают с оркестром после двух четырехчасовых репетиций. Сколько сейчас вам требуется времени для репетиций?

Мне требуется, как правило, больше времени. Но многое зависит и от оркестра. Иногда оркестранты читают ноты очень медленно, в конце концов получается очень глубоко и значительно. В других оркестрах — отличная техника, все быстро читают новый материал. На выходе пустота. Меня интересуют не ноты, а истинность звучания, интонации, качество кантабиле.

Ваш лионский тандем с главным режиссером Оперы Луи Эрло известен своими театральными находками и нестандартным репертуаром. Каковы ваши планы в театре?

Сейчас я дирижировал произведения более традиционного репертуара: «Волшебной флейтой» и «Кармен» Бизе. Летом будет «Электра» Рихарда Штрауса с Эвой Мартон, а за ней последует опера Бузони «Доктор Фауст». Эта опера будет записана.
Раз зашла речь о Штраусе, то, может быть, вы расскажете о своих встречах с Куртом Адлером?
Это был дирижер старой закалки: очень сердитый, жесткий, страшный. Я работал с ним, но страшно его боялся. Он частенько смотрел сквозь меня, я был для него всего лишь эпизодическим ассистентом. Я страшно его боялся!!! Но я должен был ставить «Саломею» и «Электру» в Парижской опере и поэтому хотел поработать с кем-нибудь, кто знает истинный стиль Штрауса не понаслышке. Не что-то в дирижерском методе, а именно истинный стиль. У него были партитуры венских постановок с пометками самого композитора. С очень важными пометками: рукой Рихарда Штрауса было написано, где надо играть форте, а не фортиссимо, как это делают все, и тому подобное. Или в партии сопрано были расставлены все места, где надо брать дыхание. И Адлер не раз говорил, что в музыке Штрауса более натуральным, естественным является лирика, чем агрессия. Мы занимались три месяца, и это была большая школа для меня. Он был великим человеком.

Вы были дружны с еще одним великим человеком — Оливье Мессианом. Вы тоже религиозны, как и Мессиан?

Маленьким мальчиком я посещал церковь с родителями. Но самой важной религией для меня
стала природа. Я жил в очень маленькой деревне, где было много коров и овец. Иногда мы ездили в Сан-Франциско с родителями на машине, путешествие занимало целых пять часов… В Сан-Франциско мы слушали настоящий большой оркестр, это был великий момент для всей семьи.
С родителями я изучал музыку и архитектуру, но мы много изучали природу — море, реку, цветы, птиц. Там был фантастический воздух, сильный ветер. А как красиво было во время шторма! А еще маленькое озеро. Вспомните начало Седьмой симфонии Малера, где кто-то гребет по ночному озеру. Я тоже плавал на лодке каждый вечер. Когда Бетховен писал «Пасторальную» симфонию, он слушал голоса птиц. Мессиан за свою жизнь услышал миллионы птиц. Он страстно любил природу. И не только он – Моцарт, Бетховен, романтики!.. Очень многие композиторы были связаны с природой. Мы с Мессианом вместе учились у природы, слушали птиц. Может поэтому мы стали так близки, что я жил у него, когда приехал в Европу. Я даже называл Мессиана и его жену своими европейскими родителями.

Вадим Журавлев, Независимая газета 19 марта 1997 года

Журналист, критик, продюсер