И МОРЕПЛАВАТЕЛЬ, И ПЛОТНИК

rostropovich

Мстислав Ростропович остается виолончелистом номер один в мире

Сегодня в парижском Те­атре «Шан Элизе» мировая общественность празднует 70-летие Мстислава Ростроповича. В концерте примут участие Национальный оркестр Франции и Пари­жский оркестр, великие музыкан­ты Иегуди Менухин и Исаак Сте­рн, хорошо знакомые нашей пуб­лике Гидон Кремер, Юрий Башмет, Владимир Спиваков.

Не в Ба­ку, где он родился, не в Оренбурге, где начинал учиться музыке и жил в годы войны, где похоронен его отец, не в Москве и не в Питере. Почему в 70 лет, когда гражданст­во и все награды возвращены Рост-роповичу, власть награждает его госпремиями, а толпы поклонни­ков – как и много лет назад, как и везде по миру – выказывают ему свое обожание, виновник торжес­тва оказывается далеко за предела­ми этой самой родины?

Все про­сто: гастроли Ростроповича и Лон­донского симфонического оркест­ра под управлением японца Сей-джи Озавы намечались на конец марта в Москве и Петербурге, но суммы, выделенные на это мэрами двух столиц, вызвали шок у тех ку­льтурных организаций, которые влачат жалкое существование… Зато 2 мая его с распростертыми объятиями встретит родной Баку – маэстро встанет за пульт Азер­байджанского симфонического оркестра. Кроме того, в его честь собираются назвать улицу в Баку.

ГЕНИАЛЕН ВО ВСЕМ

70 лет были прожиты насыщенно. О количестве часов, отведенных в жизни Ростроповича на сон, свидетели спорят: цифра колеб­лется между тремя и пятью в день. Он успевает быть: виолончелис­том, пианистом, дирижером, ме­неджером; ловеласом, педагогом, поэтом, преданным мужем; любя­щим отцом и дедом; композито­ром; другом композиторов, банки­ров и президентов; архитектором, коллекционером, плотником, об­щественным деятелем, строителем школ и больниц. Все перечислен­ные виды человеческой деятельно­сти не есть личное его, Ростропо­вича, дело. Они грамотно отдела­ны, упакованы и преподнесены широкому зрителю, читателю и слушателю в доступной для них форме. Они иллюстрируют прос­тую и радостную мысль о том, что если человек гениален, то во всем.

Количество людей, знакомых с Ростроповичем, огромно. Но его .знаменитое, картавое: «Привет, старик! Как дела?» означает, дружелюбие, а не искреннюю за­интересованность. И кто скажет, какой он, окруженный апокрифа­ми, на самом деле? В апокрифическом, полупридуманном мире он чувствует себя, по всей видимости, очень комфортно, легенды о себе поддерживает, направляет в правильное русло и, будучи вели­колепным рассказчиком, часто продуцирует их сам. И без того плотная жизнь его как бы удваива­ется и утраивается с помощью бес­конечных ее пересказов. Проду­цирует он и специальные поступки — виртуозные, захватывающие, смешные, готовые к дальнейшему многолетнему устному существо­ванию. С годами они будут видо­изменяться, обрастут новыми под­робностями, но, что бы ни случи­лось, каркас должен быть проч­ным, эффектным и, соответствен­но, запоминающимся.

Всем известно, что Ростропович любит не только делать подарки, но и обставлять момент их препод­несения с большой выдумкой. Са­мым грандиозным, сравнимым то­лько с масштабами легендарного графа Шереметева, остается аме­риканское поместье «Галино» площадью 400 га с выстроенным по собственному проекту дворцом, все комнаты, переходы и осталь­ные детали которого так или иначе связаны с творческой биографией любимой жены.

Самым остроумным, наверное, стоит считать кресло Владимира Ильича Ленина, которое знаток антиквариата в 60-х годах привез из Швейцарии и подарил ЦК КПСС. Наиболее весомым для му­зыкальной истории будет рояль «Стенвей», подаренный на 60-ле­тие Шостаковичу (у композитора своего рояля не было).

Знаменит его фрондерский по­дарок Солженицыну, проживав­шему тогда еще в рязанской глуши, — копировальная машина для самиздата. Привозить такие вещи из-за границы было, конеч­но. запрещено, по музыкальную знаменитость на таможне никто не досматривал.

Механизм и знаковую сущность рекламы маэстро прочувствовал давно — талантливый менеджер проснулся в нем почти одно­временно с талантливым музыкан­том. Ранний случай проявления организаторской хватки зафикси­рован в оренбургской эвакуации, где отец-виолончелист играл перед Кинофильмами не пользующийся успехом репертуар. Слава смекнул и быстро сделал обработку «Лун­ного вальса» Дунаевского из филь­ма «Цирк», который как раз шел в прокате. Слушатели разом пере­стали лузгать семечки и прослези­лись,

Спустя много лет Ростропович сможет собрать ансамбль из 70 (!) виолончелей для празднования 100-летия Ленинградской консер­ватории. Или — сделать незабываемым обычного сен-сансовского «Лебедя», выйдя в балетной пачке и диадеме и не забыв попудрить канифолью пуанты, а заодно и на­тереть ею свой смычок. Он очень фотогенично учит игре на виолон­чели престарелого Марка Шагала, запросто держится с Папой Рим­ским и Чарли Чаплином и, пони­мая, что значит быть первым, в кратчайшие сроки собирает четы­рех басов, успевая с мировой пре­мьерой только что найденного, не­обыкновенно актуального в шум­ные перестроечные годы «Анти­формалистического райка» Шос­таковича.

Мстислав Рострапович на­требует от людей слишком многого (конечно, в том случае, если эти люди не играют и не поют под его руководством) Он не ищет избранных, способных понять его самое сокровенное. Он обращает­ся к массам, готовым полюбить что-то лаконичное и впечатляю­щее, то, что можно несколькими яркими словами пересказать сосе­ду. Взбирается по горным тропам Кубы, чтобы исполнить сторонни­кам только что победившего Фиде­ля Кастро столь необходимую им виолончельную музыку. Его мож­но найти за Полярным кругом у покорителей Арктики и на Алтае — у поднимающих целину. Иногда под аккомпанемент баяна.

Его виолончель на паперти пра­вославного храма на рю Дарю во время похорон Тарковского. Паде­ние Берлинской стены — всего лишь подиум для великого виолон­челиста. Свадьба его дочери Ольги с роскошными нарядами — сара­фанами и кокошниками от Ив Сен Лорана — заставляет говорить и себе всю Европу. Он с автоматом в руках рядом со спящим защитни­ком Белого дома во время авгус­товского путча 1991 года. Он на стройплощадке храма Христа Спасителя…

Забываешь, что все эти события принадлежат разным эпохам и странам. Менялись власти и миро­воззрения, рушились авторитеты и империи, в муках отдалялось про­шлое, но прежними оставались Ростропович и стиль его отношений со своими поклонниками. Имя этому стилю — сенсация.

ЧЕЛОВЕК В ФУТЛЯРЕ

Фотографии — особенно на фоне переломных моментов истории — много значат в мифе о Ростроповиче. Но есть и такая: будучи грудным младенцем, будущий му­зыкант умудрился так удачно сня­ться лежащим в футляре из-под ви­олончели, что только ленивый, увидев умилительную картину, не назовет его после этого виолонче­листом от Бога. Футляр этот был от отцовского инструмента. Леопольд Витольдович происходил из музы­кальной семьи с польско-литовскими корнями, неплохо играл и сумел даже скопить денег на не­сколько парижских уроков у само­го Пабло Казальса. «Чарующие звуки певшей виолончели господи­на Ростроповича долго будут зву­чать в памяти …» — так писали в газетах об отце.

Перемещаясь по России в поис­ках работы, Леопольд Витольдович сумел дать сыну домашнее началь­ное музыкальное образование — редкость в советские времена. Первое выступление Ростроповича-младшего состоялось в 12 лет в городе Славянске, куда отец ездил на лето играть в оркестре. Слава успешно просолировал в Концерте Сен-Санса и с тех пор полюбил авансцену и аплодисменты. Взлет его на виолончельный Олимп был стремительным. К 24 годам он имел Сталинскую премию и един­ственного в своей стране соперника, с которым дважды разделил первое место на международных конкурсах, — Даниила Шафрана.

Ростроповичу давались и вирту­озная техника, и выразительное кантиленное пение, напоминаю­щее о человеческом голосе. Он первым в стране стал использовать изобретение Поля Тортелье — гнутый шпиль, на который опира­ется виолончель. В отличие от пря­мого этот шпиль позволяет при­дать инструменту более горизон­тальное положение и полнее испо­льзовать вес смычка. К имиджу музыканта добавилось характер­ное «нависание» над инструмен­том. Звук его виолончели поражал мощью и неук­ротимостью. Фирменными блюда­ми стали басовые колокольные но­ты и смычок, зажатый в кульмина­ционных моментах в кулак.

Но наиболее впечатляющим бы­ло мастерство драматурга, с кото­рым Ростропович покорял круп­ную форму. Он умел охватывать и подавать целое. Работа над очеред­ным сочинением начиналась имен­но с крупного плана и, даже не все­гда заканчиваясь частностями, имела огромную силу воздействия. Для знаменитого музыканта созда­вались десятки сочинений, некото­рые из которых выучивались на скорую руку. Их исполнение «с ли­ста наизусть» — очень уверенно, с передачей основного смысла, но не основных нот — было еще од­ним, неизменно эффектным, фирменным трюком. Был и постоян­ный репертуар: классика Большого Романтического Стиля. «Вариации на тему рококо» Чайковского, вио­лончельные концерты Дворжака и Шумана, оба концерта Шостакови­ча, Концерт-симфония Прокофье­ва — качество исполнения этих произведений сохранялось на при­тяжении десятилетий. Список их невелик, но именно на нем основа­но величие имени Ростроповича-виолончелиста.

«ЛЕТАЮЩИЙ СМУРНЯК»

Виолончелисту довольно быстро оказалось тесно в рамках отцов­ской профессии, и, покорив свой волнующий инструмент, он бросился в более густонаселенные гениями области музыкального ис­кусства — туда, где царили азарт и борьба. С композиторством не очень пошло, в качестве пианиста Ростропович долгое время состав­лял партию своей жене — Галине Вишневской.

Очевидные задатки лидера про­являлись в дирижерском искус­стве, к которому музыкант впер­вые приобщился в 1962 году на фестивале Шостаковича в Горь­ком. Потом были опыты со многи­ми оркестрами, постановки в Бо­льшом театре. В эмиграции он за­нял пост руководителя Националь­ного симфонического оркестра США, дирижерская деятельность вышла на первое место.

Но если в качестве виолонче­листа Ростропович приблизился к верхушке музыкального рейтинга, то о Ростроповиче-дирижере этого никто не скажет. Своими знаме­нитыми огромными, мясистыми руками, так удачно справляющи­мися с виолончелью, он не всегда мог показать, чего хочет от оркест­ра. Зато он мог объяснить это словами. История его дирижер­ской деятельности включает в себя вереницу остроумных, психологи­чески точных и безотказно рабо­тающих словесных образов.

Например, что такое «летаю­щий смурняк»? Это такой эпизод в Третьей симфонии Прокофьева. Во время него маэстро Ростропо­вич ничего конкретного музыкантам не показывает, а только произ­водит «летающие» движения рука­ми, предварительно сообщив ор­кестру вышеупомянутое название. А что такое «должны звучать, как бедные родственники»? Это требование к группе виолончелей, вступающих после соло своего со­брата в одном из виолончельных концертов.

Некий оркестр никак не мог сыграть финал Пятой симфонии Прокофьева — после многоэтаж­ной фактуры не получалось всем вместе сойтись на заключитель­ный пассаж. «Представьте себе ЖЭК, — объяснял дирижер, — бабки сидят, ждут, кому прописку, у кого кран течет, лаются между собой. Тут кто-то вбегает и орет: “Солонину дают!» – и все как один бросаются вон.» Оркестран­ты сразу прочувствовали смысл прокофьевской музыки и после раздавшегося в финале крика: «Солонина!!» — стройно исполни­ли пассаж.

Другая история — про провин­циальный оркестр с грязноватым соло виолончелей в Первой сюите Чайковского. «Ребята, — увеще­вал маэстро, — вы играете, как иг­рает любитель-доктор, который пришел домой после трудового дня, расслабляется и получает удовольствие от жутко фальши­вой игры на виолончели. Но вы-то, черт вас возьми, даже удовольст­вия не получаете!» После этого виолончели сыграли чисто.

У Ростроповича, как он сам говорил, нет друзей на родине после смерти Шостаковича (не считая вернувшегося Александра Солженицына). Но у Ростроповича нет и родины. Паспорт гражданина Монако, дома в Лондоне, Париже, Лозанне, в английском Олдборо (рядом с Бриттеном) и финском Лапперанта (рядом с русской границей), поместье «Галино» – что еще нужно гражданину мира! ЗА 16 лет отсутствия в России свыкаются с чем угодно, даже с номинальным отсутствием родины. Конечно, есть еще ностальгия по белым березкам. Но Ростропович романтичен только на сцене.

И пусть Солженицын сменит вермонтское затворничество на московскую полупопулярность, Ростропович в такие игры не играет. Он будет приезжать в Россию еще и еще, поражая ее своими щедрыми дарами и оригинальными творческими идеями – концерт на Красной площади с пушкой и колокольным звоном из Кремля или недавно закончившийся в Питере настоящий фестиваль музыки Шостаковича, который Москве и не снился. Жаль то­лько, что Москва не верит нынче не только слезам. Ничему не верит.

КАРЬЕРА

«Карьера» – название одной из частей 13-й симфонии Шостакови­ча на слова Евгения Евтушенко, которая писалась на глазах Рос­троповича. «Я делаю себе карьеру /Тем, что не делаю ее», — этот суровый нонконформистский ло­зунг выражал идеалы целого поко­ления. Жизнь Ростроповича в него не укладывалась. К 32 годам он был профессором, к 40 — имел все, о чем только мог мечтать советский человек: квартиру, дачу, три ма­шины, загранпоездки, любовь народа и красавицы жены. Он заве­довал кафедрами виолончели и контрабаса сразу в трех крупней­ших консерваториях страны — московской, ленинградской и горьковской; был многократно на­гражден, пользовался высоким по­кровительством Екатерины Фурцевой и умудрялся не состоять при этом в партии.

Он потрясающим образом мог приспосабливаться к самым слож­ным ситуациям, выпутываться из самых щекотливых проблем и в ве­гетарианскую эпоху раннего за­стоя ярко выделялся среди тех, кто не мог забыть страхов («Страхи» – еще одна часть 13-й симфонии) предыдущих, более кровожадных времен. Шутя, он вписывал в бумаги чиновников, выпускающих его на зарубежные гастроли, несу­ществующие сочинения и, сослав­шись на общественно-полезные концерты для ивановских ткачих, умел увернуться от выступления на партсобрании, где прорабаты­вали жертву Нобелевской премии Пастернака.

Он гораздо больше соответ­ствовал идеалу человека сегод­няшнего дня — практичного и смекалистого, — нежели советско­го интеллигента, непрерывно му­чимого совестью и вопросами бы­тия. Популярность его в последнее время поэтому только увеличи­лась, он стал живим олицетворе­нием американской мечты и вошел в ранг «суперзвезд», несмотря на сомнение, ранее высказанное его другом Солженицыным: «Я восхи­щаюсь твоим музыкальным гением, солнечностью твоей натуры, ис­кренностью твоего мышления. Но одновременно и тревожусь — ка­ким ты останешься в русской ис­тории и в памяти потомков. Ис­кусство для искусства вообще су­ществовать может, да только не в русской это традиции. На Руси такое искусство не оставляет благодарной памяти. Уж так у нас повелось, что мы от своих гениев требуем участия в народном го­ре». Так писал великий диссидент, но Ростропович диссидентом не был, несмотря на то, что колорит­ного и сурового отшельника Со­лженицына, явившегося к нему с заштопанным узелком, старым ватником и обуглившимся чайни­ком, приютил в конце 60-х на сво­ей роскошной, государством охра­няемой даче.

Оказавшись на Западе, обая­тельный музыкант начал с нуля и достиг еще большего, сменив при­ятельские отношения с партийным руководством па дружбу с не ме­нее унылыми богачами и полити­ками. Этот, в сущности, ничего не изменивший, по-постмодернистски равнодушный переворот с удивлением отметил Альфред Шнитке, прибыв на фестиваль Ростроповича в богатом банкирс­ком городе Эвиане на берегу Же­невского озера: «Я впервые попал в мир, где музыка — лишь приложе­ние к жизни тех, кто туда приез­жает. Это напоминало концерты для секретарей ЦК — хотя совсем в другом контексте…»

Прошло еще некоторое время: вернув вместе с российским граж­данством статус любимца российской публики, Ростропович дал во­лю своему организаторскому та­ланту и на нашей обновленной родине. Здесь ему неоднократно уда­валось соединить воедино ее на­рождающиеся большие деньги и понижающийся культурный уро­вень. Можно было только восхи­щаться мастерством фокусника, с которым маэстро полгода назад за­ставил огромное количество вли­ятельных и не любящих музыку людей не только от начала до конца выслушать непростую оперу Шос­таковича «Леди Макбет Мценского уезда», но и выложить за это не­малые суммы.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ УВЕРТЮРА

В молодости Мстислав Рос­тропович выпивал с самим Булганиным (влюбленным в его жену), о чем тогда было даже страшно по­думать. Позже его принимали пре­мьер-министры и президенты, царственные особы и просто вли­ятельные политики. После отъезда на Запад он посетил Израиль по личному приглашению Голды Меир, за что советская власть обви­нила его в связях с международ­ными сионистскими центрами. Он удостоен Медали Свободы прези­дента США и двух орденов Герма­нии и Великобритании — высших наград для иностранцев этих стран. Не забудем и про француз­ский орден Почетного легиона, и про бесчисленное количество на­град всевозможных фондов, под-держивающих демократию и права человека. Тем не менее Ростроповичу удается при этом оставаться музыкан­том, хотя он нередко выходит за рамки не только музыки, но искус­ства вообще. Один из немногих, он превращает музыку в обществен­ную деятельность и наоборот. А смычок или дирижерская палочка становятся для него поводом для громогласного высказывания сво­их политических и человеческих пристрастий.

К 60-летию Ростроповича вели­кий американский дирижер и средней руки композитор Леонард Бернстайн посвятил ему «полити­ческую увертюру» под вполне со­ответствующим для столь значи­тельной фигуры громким названи­ем «Слава!». Этот оригинальный музыкальный жанр, действитель­но, принадлежит лишь Ростроповичу, который не только противо­стоял своим искусством политиче­ской диктатуре, но и превратился в символ такого противостояния. Малоизвестный факт: одним из первых выступлений Ростропови­ча с Национальным симфониче­ским оркестром США стало учас­тие в демонстрации, требующей улучшения условий контрактов музыкантов оркестра!..

Поэтому «искусством для искус­ства» творчество знаменитого му­зыканта назвать нельзя — слиш­ком широки масштабы его дея­тельности. Из биографии Рос­троповича выходит, что культура уходящего века обязана ему не то­лько за великолепные виолончель­ные записи. Многих ее шедевров мы вообще могли бы не иметь, не окажись рядом с очередным гени­ем в трудный для него момент Мстислава Леопольдовича. Со­лженицын на его даче писал «Ав­густ 1914», «Октябрь 1916», «Бо­дался теленок с дубом», женился и рожал детей. Шутили, что у Ростроповичей в сторожах — нобе­левский лауреат. А кто знает, что стало бы с Рихтером, если бы 18-летний Слава не помог ему выу­чить «Краткий курс партии», когда они вместо готовились к госэкзамену в Московской консервато­рии?

Не боящийся трудностей музы­кант породил во второй половине XX века настоящий виолончель­ный бум. Он коллекционировал посвященные ему сочинения так­же, как русскую живопись и ут­варь из дома Романовых. Но глав­ная и заслуженная его гордость — троица классиков: Сергей Про­кофьев, Дмитрий Шостакович и Бенджамин Бриттен на закате сво­ей жизни подарили Мстиславу Ростроповичу, а, значит, и всем нам изрядное количество отлич­ной виолончельной музыки.

С Бриттеном связаны первые годы эмиграции и последнее со­ветское десятилетие, когда уже на­чинались скандалы и интриги, и Вишневскую не выпускали на лон­донскую премьеру специально для нее написанного «Военного роквиема». Тем не менее Ростропович сумел свозить Бриттена в Москву и в Дилижан, очаровать его, не зная английского языка, познако­мить с Шостаковичем и быть пер­вым, самостоятельно наладившим связи с зарубежным музыкальным производителем.

Ростропоиич умел найти подход и к страдающему, распахнутому навстречу всем бедам и напастям окружающей действительности Шостаковичу, и к замкнутому, эго­истичному, старавшемуся игнори­ровать советскую жизнь Прокоф­ьеву. Правда, судя по бытующим легендам, к сотрудничеству Сер­гей Сергеевич допускал весьма охотно — он и партитуры свои не расписывал, только подробно раз­мечал клавир, остальное доверяя секретарю. Как-то он позвонил своему 25-летнему соавтору-вио­лончелисту и разругал его: «Что вы тут мне, Мстислав Леопольдо­вич, наделали? Столько настирали нот, что опилками от ластика забили весь рояль и играть невоз­можно!»

Дмитрий Дмитриевич, на­против, все писал за закрытой две­рью и был уверен в каждой своей ноте. Ростропович рассказывал, как провел над обоими гениями иезуитский эксперимент. По пово­ду непонятно написанной ноты он спросил Прокофьева — «ля» или «ля-бемоль»? Композитор приза­думался, поморщился, махнул ру­кой и посоветовал обратиться к своему секретарю. Спустя много лет та же проблема возникла с ру­кописью Шостаковича, который отнесся к вопросу гораздо серьез­нее, хорошо подумал и очень опре­деленно назвал «ля». Но спустя два года так же уверенно сказал: «ля-бемоль».

Оба композитора были хороши­ми пианистами, каждый записал с Ростроповичем по своей виолон­чельной сонате. Слишком быстрые темпы на, пластинке с сонатой Шостаковича виолончелист объяс­няет тем, что запись происходила прекрасным весенним и, вдобавок, воскресным днем, композитор то­ропился к детям на дачу.

Ростропович заслуженно входит в блестящую когорту тех, кто мо­жет считаться аутентистами по по­зднему творчеству Шостаковича, кто помнит и причисленные к ис­тории премьеры, и их восторжен­ный прием у публики,и авторские пожелания, указания, замечания. Проблема только в том, что жизнь идет своим чередом, живет, меня­ется, ждет новых смыслов и новых интерпретаторов музыка Шоста­ковича. Сможет ли великий вио­лончелист передать традицию, не ослабив ее тяжести, но и не превратив ее в законсервированный продукт?

СЭР. ВЫ ХОТИТЕ.ЧТОБЫ Я СКАЗАЛ ВАМ ГАДОСТЬ?

В молодости Ростропович был удивительно похож на Сергея Прокофьева. (Лучший биограф Ростроповича — Галина Вишнев­ская так описывает диалог Ко­мпозитора и ее мужа: «Сэр, вы хо­тите. чтобы я сказал вам гадо­сть?» — «Скажите, если вы счи­таете нужным». — «Вы ужасно на меня похожи».) Сейчас он внешне больше напоминает Андрея Дмит­риевича Сахарова. А тяжелой нижней челюстью — классическо­го янки: не зря он простоял больше полутора десятков лет за пультом Национального симфонического оркестра США. Музыка — это од­на из статей престижа Америки. Появление музыканта с громким политическим именем, репутацией антисоветчика и защитника прав человека, а главное, с теплотой и широтой настоящего славянина во главе оркестра с маркой «Нацио­нальный» было действительно важным для Америки. При Ростроповиче оркестр поднялся на до­бротный средний уровень, а имя и фигура виолончелиста-дирижера привлекла в оркестр крупнейших музыкантов. Начались турне, за­писи, трансляции по радио и теле­видению.

Конечно, будучи сыном своего народа и типичным русским ин­теллигентом, он может многое сде­лать ради идеи, точно герой Досто­евского. Но кто знает, какие при­чины толкают ею на публичные действия, скорее присущие амери­канцам. (Не случайно в конце пер­вых гастролей в России в 1990 году он играл американский марш «Звездно-полосатый навсегда»!) Можно ли представить Рихтера или других великих русских музы­кантов, исполняющих польки-ба­бочки на бис после произведений Шостаковича и Прокофьева? Рос­троповича можно: он знает, что именно этим доведет зрительный зал до экстаза.

К своему 70-летию Ростропович исполнит очередное произведение для виолончели, написанное Роди­оном Щедриным специально для него. Это уже пятидесятая парти­тура, посвященная лично Ростроповичу. Немало в этом списке и тех, кого называют классиками авангарда, — Лючано Берио, Ви­тольд Лютославский, Альфред Шнитке или Александр Кнайфель. В нем есть произведения ко­мпозиторов самых разных, даже третьеразрядных.

То, что список призов и наград Ростроповича занимает четыре листа убористой распечатки при­нтера, тоже отдает американским духом. Ростроповича знает весь мир, а значит, вручать ему премии уже престижно для самих вручаю­щих. Он просто обязан быть «Че­ловеком года», «Музыкантом года» и «Вашингтонцом года», быть ака­демиком шести престижных ака­демий мира и доктором honoris causa 32 университетов, среди ко­торых Кембридж, Оксфорд, Йель, Принстон. А в Миннесоте просто не могли жить, не провозгласив 9 февраля 1992 года Днем Ростропо­вича! Где-то в начале списка медали — «За освоение целинных зе­мель», «За победу над Германией», Сталинская и Ленинская премии.

Самые интересные — медали Архимеда и Колумба. А почему бы и нет — ведь Ростропович перво­открыватель! Сколько миллионов жителей планеты Земля впервые услышали виолончель в руках Рос­троповича. Он готов популяризи­ровать классическую музыку вез­де — на пляжах, стадионах, в термах. Поэтому его популярность сродни популярности троицы те­норов или «битлов».

ВИОЛОНЧЕЛЬ КАК РОДНАЯ МАТЬ

Когда Ростроповича спрашива­ют, что для него важнее — играть на виолончели или дирижировать, — он отвечает: «Сделать выбор так же трудно, как между женой и матерью!» Виолончель для Рост­роповича, думается, все же мать родная. Музыкант от Бога, гений, солдат музыки и тому подобные слова Ростропович слышал с детс­тва. Конечно, его музыкальная ка­рьера, слившись с политической, умчалась в недосягаемые для боль­шинства музыкантов высоты. Мог­ли ли представить это его педагоги из оренбургской музыкальной школы? Мальчик, игравший на разбитой виолончели «Инв. № 7», стал первым виолончелистом ми­ра, бесспорным авторитетом, пе­рехватившим знамя победителя заочного мирового соревнования у обожаемого им Пабло Казальса.

Блестящая техника, полученная от отца и Козолупова в консерва­тории, любовь к инструменту (Рос­тропович еще и рационализатор, предложивший немало для расши­рения исполнительских возмож­ностей виолончели), по-русски широкая душа, талант, превраща­ющий мертвую каллиграфию нот в будоражащие даже людей далеких от музыки образы. Правда, все это доходит до нас вместе с архивны­ми записями. Понятно, что темп нынешней жизни, круговерть го­родов, людей, оркестров, концерт­ных залов действуют на все неося­заемые элементы исполнительство, присущие каждому большому музыканту помимо техники. На сцене Ростропович все чаще становится романтиком, даже тог­да, когда это не особенно и нужно, — в исполненных им в Москве произведениях Шостаковича, Прокофьева, Шнитке. Сейчас уже трудно найти имя Ростроновича-виолончелиста в программе како­го-либо престижного летнего фес­тиваля. Он — слишком звезда.

В его багаже Первый виолон­чельный концерт Шостаковича, о котором композитор робко спра­шивал своего будущего пропаган­диста: нравится или нет? И, услы­шав положительный ответ, со спокойной совестью вписал по­священие: Мстиславу Ростропови­чу. Есть и драматическая история Второго виолончельного концерта, сочинявшегося жуткими темпами, в страхе перед смертью и окончен­ного за месяц до инфаркта. (В па­мяти Ростроповича, уехавшего в 1974-м, — и мучительная невоз­можность присутствовать на похо­ронах Шостаковича год спустя.) Потом Шостакович переделывал слишком поспешно написанный финал. В этом же багаже — не­сколько фестивалей музыки Шос­таковича, устроенных при актив­ном участии Ростроповича еще при жизни композитора. Дважды в Горьком, один раз в Эдинбурге и даже в Кургне.

Другое дело Ростропович-дирижер. Пришедший однажды к дири­жированию ради жены, Галины Вишневской, он навсегда остался на дирижерском подиуме. И в по­следнее время в состязании смыч­ка и дирижерской палочки все ча­ще побеждает «лысая» деревяшка. В Национальном симфоническом оркестре Ростроповичем сыграны все симфонии и концерты Бетхо­вена, Брамса, Малера, масса заказ­ных произведений американских авторов. Сюда же он привозил разнокачественные партитуры своих российских знакомых, на­пример, Вячеслава Артёмова или Родиона Щедрина — они наутро просыпались знаменитыми в Аме­рике благодаря Ростроповичу.

В творчестве Ростроповича ди­рижерская техника и оркестровый баланс не главенствуют. Он не раз говорил о некой гипнотической власти музыки (надо добавить: и власть личности Ростроповича), заставляющей оркестры собирать­ся.

Лучше всего у Ростроповича-дирижера получается музыка ко­мпозиторов, с которыми он об­щался и дружил, наследником ко­торых па земле он остался, — Про­кофьева, Шостаковича, Бриттена. Сейчас, кажется, только Ростропо­вичу доверяют дирижировать ми­ровыми премьерами опусов Альфреда Шнитке — Шестой сим­фонией в Москве в 1993 году, опе­рами “Жизнь с идиотом» в Амстердаме и «Джезуальдо» в Ве­не. Там. где публика остается хо­лодна, многолетняя дружба с авто­рами как бы дожимает ее. Приме­ром тому стали и премьера «Пите­ра Граймса» Бриттена под руко­водством Ростроповича в Вене в прошлом сезоне, и новая версия «Хованщины» Мусоргского в оркестровке Шостаковича в Боль­шом театре, и концертное испол­нение первой редакции оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» в Большом зале Московской консерватории.

Разделение российских мелома­нов на два лагеря: безоговорочных поклонников «Растрапа» (как ласково называли его завсегдатаи ко­нсерватории в ночных очередях за билетами на первые триумфальные гастроли в 1990 году) и людей, для которых промахи Ростропови-ча-дирижера не сливаются с его имиджем правозащитника — на­верняка обижают маэстро. Обида на Мариинский театр, так и не до­ждавшийся, когда Ростропович сможет осуществить здесь по­становку «Леди Макбет Мценско-го усздо», обида на Большой театр — здесь вовсе отказали маэстро в праве продирижировать никогда не шедшей на этой сцене первой редакцией оперы Шостаковича.

Но он не сдается. В 70 лет он не собирается подводить итоги и со­бирать камни. Наверное, он по­мнит знаменитый завет Герберта фон Караяна: «Дирижируй! Дири­жеры живут долго!» Ростропович дирижирует много и часто, а его неистощимой энергии и энтузиаз­му могут позавидовать и 20 летние. Он всегда брался за все — дири­жировал даже «Летучей мышью» в Москве, когда работы не было, а потом в 1975 году в Вене. Карл Бём сказал ему: «Караян же мо­жет дирижировать Чайковским, значит, и ты сможешь — Штра­усом».

На каждого Караяна есть свой Бернстайн, на каждою Тосканини — свой Фуртвенглер. И только Ростропович одиноко стоит на ди­рижерском подиуме. Не такой как все. Особенный. И немного сирот­ливый — без виолончели.

ЖЕНА И ВЕНА

Отметим здесь, что в подругах Ростроповича ходили самые красивые женщины России. Со­фья Хентова, биограф маэстро, на страницах своей книги воспро­изводит знаменитый верлибр мос­ковской меломанской тусовки тех лет:

Маялся маялся (это о Маис Плисецкой)

Зарился-зарился (зто о Заре До-лухановой)

Шелестел-шелестел (это об Ал­ле Шелест)

И подавился вишневой косточ­кой (понятно, о ком).

Дуэт Ростропович — Вишнев­ская прошел сквозь десятилетия совместной жизни в окружении сплетен и восхищения. Без этой красивой, талантливой и прямоли­нейной женщины в мифе о Ростроповиче чего-то бы не хватало. Галине Павловне мы обязаны мно­гим. Она повлияла на судьбу Рос-троповича-дирижера, хотя на пер­вых порах и не очень этого хотела. Она невольно заставила Ростропо­вича сесть за рояль и аккомпани­ровать ей (что ему тоже делать не следовало — пианист из него ни­какой). Она (по ее же словам) спасла его от деспотичной матери, ограждавшей сына от девушек. От «гибели» в Нижегородской и Ярославской филармониях, мос­ковском Театре оперетты спасла его тоже она, увезя на Запад. Ее концерт в Монако прокормил семью на первых порах западного существования.

Вишневская представляла некий народный элемент в жизни сто­процентного интеллигента, не по­зволявший ему навечно уплыть в небесные эмпиреи. Она написала за него мемуары, так живо и не­принужденно обрисовав всю их совместную жизнь, что Ростропо­вичу уже можно не тратиться на бумагу и карандаши. И если на то пошло, то она, не вписавшаяся в западную систему примадонна, ле­генда Большого театра, пожертво­вала своей карьерой ради мужа.

…1995 год, Вена. Из здания Опе­ры выходит седой пожилой чело­век. К нему бросается роскошная женщина — только что от парик­махера, короткая юбка, такой же длины золотистый плащ и замше­вые туфли на высоких каблукях Они воркуют, как пара молодоже­нов, — в эти дни они отметили 40-летие свадьбы. В газетном ки­оске на углу покупают русские га­зеты и отправляются дальше. Накрапыва­ет дождь, Вишневская открывает зонтик и держит его прямо над свежесделанной прической, Рос­троповичу на лысину капает дождь. Двое людей, идущих по пустому и дождливому венскому переулку, Даже в меломанской Ве­не никто не узнает их, кроме критика из России. Но все равно люди поворачивают головы: она — роскошная женщина, выше его на голову, он — в старом, помятом плащике, седые волосы треплет пронизывающий ветер…

Для кого-то Мстислав Ростропо­вич ассоциируется с успехом, цветами, благотворительностью. Но после той встречи трудно было избавиться от другого впечатле­ния: что то трогательное, детское, незащищенное было в этой фигу­ре, седой склоненной голове. А мо­жет, никакой он не прагматик, и вся шумиха вокруг него — это то­лько наносное, несущественное?..

Ростропович и Россия — тема, до сих пор не отговоренная, не проясненная и будоражащая. Су­ществуют разные мнения о том, что бы с ним было, если бы он не уехал. Одни считают, что его тут задавили бы власти; другие — что к 60 годам он стал бы первым и единственным виолончелистом -Героем Социалистического Труда. Но, наверное, главное в Ростроповиче — не его местопребывание, а его колоссальная воля. Он жил и живет по принципу — «стоит захо­теть, и все получится». И все дей­ствительно получается по самому высшему счету. Он кажется балов­нем жизни и является чернорабо­чим своих вызывающе грандиоз­ных проектов.

Так что, уехав или оставшись, он все равно бы добился того, че­го добился. И эта газетная по­лоса в любом случае была бы по­священа ему.

Екатерина Бирюкова, Вадим Журавлев, «Независимая газета» 27 марта 1997 года

Журналист, критик, продюсер