ИНТЕРВЬЮ АНДРЕЯ ГАВРИЛОВА

gavrilov

 

“Мир музыки – это тараканьи бега”

В Москве, в рамках музыкального фестиваля “Черешневый лес”, организованного агентством “Краутерконцерт”, прошел сольный концерт знаменитого пианиста Андрея Гаврилова. Мировая слава пришла к нему в 1974 году: после победы на конкурсе имени Чайковского Гаврилов заменил Святослава Рихтера на концерте в Зальцбурге. Несколько лет назад Гаврилов нарушил все каноны жизни звезды, бросил мир музыки и прожил два года среди аборигенов. В прошлом году он возобновил концертную деятельность. С Андреем Гавриловым встретился корреспондент Газеты Вадим Журавлев.

Вы много лет не были в Москве и вдруг зачастили к нам…

Мне было очень интересно посмотреть на новую Москву и я приехал. Ужасно мандражировал. У меня было много неприятностей в России во времена оные и мне пришлось страну покинуть. Уезжал в очень плачевном состоянии, практически, после двух покушений на мою жизнь. Меня в 1985 году вывезла в Лондон дочь влиятельного члена Политбюро, пожертвовав собой и папой. У меня была вегето-сосудистая дистания, почти эпилепсия. Еще три месяца в России – и я бы умер. Меня английская разведка держала в save house, охраняя от покушений.

Первые годы я даже не разговаривал по-русски, не мог слушать русскую речь. У меня была русская жена, но мы дома говорили по-английски. Со временем это стало уходить в прошлое, хотя кошмары мне снились лет 10-15. Когда я встретился с Барышниковым  в первый раз в 1985 году, спросил его: «А вы вспоминаете ваши российские приключения?» Он ответил: «Это у меня в крови». Он как раз начинал снимать фильм «Белые ночи», где экранизировал свой кошмар. Ему лет десять снилось, что его самолет неожиданно садится в России. Самолет падает, он теряет сознание и просыпается в госпитале и майор КГБ говорит ему: “Welcome home, Nikolay”. Потом мне об этом рассказывал Владимир Ашкенази, и для него все это было живо.

То есть, теперь Россия не дает повода для кошмаров?

В первое возвращение я был в состоянии постоянного ужаса. В душе осталось много нитей, о которых я и думать забыл, но они сразу проснулись и забренчали, как только я только сошел с самолета. Меня поразило освобожденность от гнета. Я вышел на Новый Арбат и меня поразили многочисленные кафе и в них масса народа, который улыбается. Вам это незаметно, поскольку вы здесь живете. Для меня это был разительный контраст: в позах, в разговорах, в походке молодых и пожилых. Я просидел 6 часов в кафе на улице, пил кофе и смотрел на всех и думал: не снится ли мне это? Пятнадцать лет у меня не было мыслей о России, а теперь я все больше нахожу душевную связь. Мне очень хочется общаться с новым поколением, с новой публикой. Я думал, что все это давно умерло, но оказалось, что нет. Просто глубоко сидело. О-очень хочется говорить по-русски!

Вы активно боретесь с коммерциализацией рынка классической музыки. Есть смысл нарушать сложившиеся десятилетиями традиции?

Этот вопрос я задаю себе каждый день. Встаю утром, пью кофе и думаю: стоит ли все это продолжать или плюнуть на все и уехать к папуасам, с которыми я прожил два года. Было у меня и такое. Все, что вы говорите – это правда. И на самом деле все это еще грязнее, пошлее и циничнее. Это мафиозный, коррумпированный рынок, где царят разложившиеся артистические агентства. Просто продают мясо в различной упаковке. Против этого никто не поднимает голову, потому что доходы велики. Это привело к тому, что в 1994 году я порвал со всем этим миром. Чувствовал, что тупею. 120 концертов в сезон (тебя выводят на доход 1,5-2 млн. долларов в год), 3-4 пластинки в год. Все это обычно – музыканты любят деньги. Это напоминает тараканьи бега. Потом таракан дохнет, выходят газеты с заголовками “еще один сгорел на работе” и на этом все заканчивается.

Я этого испугался, стал плохо играть, очень холодно. С каждым годом я играл все тише и тише. Расходовать себя было бессмысленно – публика продолжала быть довольной. Надо было просто играть тихо и чисто и улыбаться всем. Сломать это невозможно, это утопия. Но надо находить какой-то способ существования, когда ты можешь уважать себя, свое искусство, публику. Но это очень трудная жизнь – о коммерческом успехе над забыть. Выкапывая топор войны с этими господами, становишься в довольно яркую оппозицию, которая совсем не приветствуется в этом мире и вызывает у него желание такого оппозиционера свести на нет. Рынок находится в руках приблизительно четырех основных агентств. У них в руках несколько десятков тысяч артистов, они имели влияние на таких музыкантов как Бернстайн, сейчас имеют на Аббадо – это все ребята из их обоймы. Со стороны кажется, что эти личности самостоятельности. Но все они – в руках агентств, хотят они этого или не хотят, признаются в этом или нет. Даже такие фигуры при желании можно снять с этой карусели, поскольку здесь задействованы еще лидирующие оркестровые  коллективы и там идет большая грызня. Можно провести грубую параллель с Политбюро и с ожиданием смерти очередного лидера. Так очень многие ждали смерти Караяна, поскольку высвобождался Берлинский филармонический оркестр. Я никогда не забуду, как тело Герберта лежало в Зальцбурге а на сцене траурными вещами дирижировали Мути, Аббадо… Напоминало сцену похорон из “Крестного отца” Копполы: гроб с маленьким Караяном, а вокруг него дон Аббадо, дон Мути. Шеф Берлинской филармонии – это музыкальный директор земли.

Вы не боитесь, что вас обвинят в том, что ваша борьба – это часть большой PR-компании?

Совсем нет: я ушел на шесть лет из мира музыки, а это никто не делает. Остался совершенно без денег, а эти господа привыкли все хорошо жить. Я здраво отношусь к материальным благам и это было довольно больно. У меня в парке стояли три “мерцедеса”, большая вилла с бассейном. Надо было довольно быстро решать и говорить всему этому «ауфвидерзеен» навсегда. Были борения, мне не хочется красоваться, в первый год было трудно…

А для жизни с папуасами нужны деньги…

Нет, там только фрукты и рыба. Но я не готовил этот уход, это было спонтанно. Пришлось платить громадные неустойки. За четыре года я совершенно обанкротился и многим хотелось усугубить ситуацию: ты у нас попляшешь!

Тогда не является ли ваше возвращение в мир музыки предательством ваших же идеалов?

Я возвращаюсь на других основаниях. Я не иду ни на какие встречи с этими людьми. И не буду, не подпущу к себе никогда из этого блока. Ищу приватных людей, хочу записывать только на видео. Это происходит с большими мучениями, но с огромным энтузиазмом и ощущением счастья  я собираю вокруг себя команду молодых людей, повстанцев, музыкальных критиков, композиторов, немцев, англичан. За мной идет легион свежих сил с пустыми кошельками и наполненным сердцем.

Но ведь были же примеры людей, сопротивлявшихся рынку. Ваш друг Святослав Рихтер, например. Но вот его не стало и оказалось, что о нем мало что можно сказать человеческого, отовсюду слышны только клише: «великий музыкант», «большой артист»…

Для Рихтера это была игра в имидж., выработанная тонкая политика. Вымуштрованная прохождением через сталинское время, хождением 25 лет на грани расстрела. Этот человек себя полностью перековал и превратился в положительного героя. Что бы понять каким был Рихтер, надо сказать какие литературные герои ему нравились: «Генрих IV» Пиранделло, который всю жизнь изображает себя сумасшедшим, а в конце наносит удар шпагой, “Визит старой дамы” Дюрренмата. Все его любимые герои -мстители. В 1961 году он поехал в Париж и загулял в гейских саунах так, что там и до сих пор это вспоминают. Это очень сложный характер, о котором здесь еще широкие массы ничего не знают. Если вы считаете, что время назрело поговорить о Славе всерьез и свободно, то кроме меня этого никто не скажет. Многие ребята, которые его окружали, были слишком мелки. Другие знают, но не скажут. Что-то знает о нем Юрий Башмет, что-то Наташа Гутман. Но это люди, которые никогда всего не скажут, тем более, что он с ними никогда по-настоящему и не был открытым.

Мне самому кажется пора сказать о нем и это не будет ему медвежьей услугой. Он всегда сам страдал от этого. Это идет у него из детства, проведенного с отчимом Кондратьевым, который 22 года лежал и симулировал туберкулез костей, будучи шпионом. По ночам Слава с ним разговаривал, два раза вытаскивал его из петли. Слава всегда любил одевать маски. У него было такое количество масок и он мог бы работать самым замечательным разведчиком. Это трагически сказалось и на его музыке, и на его уходе. Но это требует отдельного разговора – слишком это напоминает великую шекспировскую историю.

Сейчас раскрутка решает все. Про Гергиева за границей пишут чуть ли не в каждой рецензии: настоящий русский дирижер, с русской меланхолией и русским лиризмом. Хотя именно этих качеств у Гергиева нет…

Берется любая обезьяна, ей дается лейбл, имидж, два года идет раскрутка. Через 2 года все время знают эту личность, и общественное мнение уже сформировано внизу. Наверху этот процесс будет продолжаться 7-9 лет, чтобы снимать навар. В случае с пианистом Иво Погреличем это продолжалось 20 лет, хотя этот человек без царя в голове, болван. Раскрученный на моих костях, потому что ему досталось мое американское турне в 1980 году, на которое меня не пустили. А мой агент тогда пригласил на концерт в Голливуде всех звезд кино и потом везде были фотографии: «Иво дает автографы Барбаре Стрейзенд», «Иво дает автограф Марлону Брандо»…

Я по себе это знаю, перед своим уходом я стал играть как свинья, а успех был все равно. Я играл как подонок, из протеста, – холодно, тихо, сухо и с мерзким отношением. А многие так играют до конца жизни. Освободилась русская ниша, Светланов постарел. На кого ставить – на Гергиева. Был бы в Мариинском театре хромоногий карлик – было бы еще лучше. Это никакого отношения к музыке не имеет. Существует русская ниша: этот машет, этот пляшет, а этот – с балалайкой. А тут у нас сидит за роялем серьезный итальянец: вначале – Микельанджели, теперь – Поллини. Сейчас будут искать ему кретиноидного итальянца на замену: есть ниша – надо ее заполнить.

 

Для вас не существует авторитетов и правил игры. Откуда эта внутрення уверенность в собственной правоте?

Это целый комплекс. Я не могу сказать, что я в себя верю, как должен верить в себя артист. У меня очень большой опыт, большие знания. Благодаря счастливому стечению обстоятельств, у меня есть большие возможности для сравнений. Я застал таких великих, у меня были такие стандарты – Пазолини, Висконти, Гуттузо, Пикассо, Слава Рихтер, Клаус Кински…Это все люди, в круг которых я попадал. Частично благодаря Рихтеру, частично – по “мираклевым” обстоятельствам. Я был пацаном, а им всем было 60-70, но я видел эти стандарты. И считаю себя в праве провести параллель не в пользу многих ныне живущих. Я ничего не несу, а просто говорю откровенно о том, что много лет болело, кровоточило.

Вадим Журавлев, “Газета” 20 мая 2002 г.

Журналист, критик, продюсер