ИНТЕРВЬЮ ИРИНЫ АНТОНОВОЙ

antonova

<<мы с Рихтером в <<Лидо>> были>>

В Музее изобразительных искусств открылся традиционный фестиваль <<Декабрьские вечера Святослава Рихтера>>. После смерти великого пианиста и его жены Нины Дорлиак фестивальным худруком стал Юрий Башмет. Но ни для кого не секрет, что основную работу по организации ежегодных музыкальных форумов берет на себя директор музея Ирина Антонова, которая стояла у истоков фестиваля вместе с Рихтером. Ирина Антонова дала эксклюзивное интервью корреспонденту Газеты Вадиму Журавлеву.

Изменился фестиваль после смерти Святослава Рихтера?

Я решительно не вижу никаких изменений. Формула фестиваля, работа над ним, музыкантский состав – все это идет в неизменном виде. Конечно, меняются программы, появляются новые исполнители, новые выставки, но направление остается тем же. Больше того, приходит много новых слушателей. Меньше стало начальствующих фигур. К сожалению, стало меньше музыкантов, артистов, высокой интеллигенции. Раньше у нас постоянно были Уланова, Смоктуновский – но эти люди ушли из жизни и никем не заместились. Молодые деятели культуры практически не бывают на концертах.

Сохранение фестиваля в неизменном виде –это ваш принцип?

Это не неизменный вид! Вот, к примеру, я читаю Толстого, Достоевского, но я читаю и Пелевина, хотя это и не доставляет мне удовольствия. Но это другой вопрос. Мы никогда не показывали на фестивале специально Клода Моне. Это что – сохранение старого? Оперный театр ставит оперы – современные или старые. Что делаем мы – показываем живопись и играем музыку. Иногда Шёнберга, иногда Берга, иногда Губайдулину и Денисова. Но мы играем Бетховена, Моцарта, Шопена. Это называется <<то же самое>>?

Мы первыми исполнили оперы Бриттена <<Альберт Херринг>> и <<Поворот винта>>, а в этом году Башмет будет дирижировать оперой <<Путешествие в Реймс>> Россини. Что это – <<одно и то же>>? Нам как-то сказали: <<Все у вас играют Наташа Гутман, Башмет и <<бородинцы>>. А что это – плохо?

Но в прошлом году, к примеру, была свободная тема и было много интересных концертов. Может быть, жестко выбранная тема фестиваля отворачивает от него исполнителей?

Приезжают те музыканты, которых интересует именно эта тема. Если вы не играете Дебюсси, Равеля, то вы не участвуете в этих <<Декабрьских>>. Но вы приедете на те <<Декабрьские>>, которые вам интересны.

<<Декабрьские вечера>> – это не концерты в музее, которых на свете много. Уникальность <<Декабрьских вечеров>>, как и задумывал Рихтер, а мы не собираемся этого менять, заключается в следующем. Есть музыка, есть пластические искусства. В этот раз есть и литература – Пруст (когда-то это был Пастернак). Нас интересует проблема соотношения, созвучия разных видов искусства.

Мы считаем, что к нам приходит публика, которой не вредно слушать Дебюсси, глядя на Моне. Нам кажется, что это расширяет ее представления о живописи, о музыке, об эпохе. Мне нравится, когда человек – зритель и слушатель. Мне самой хочется быть зрителем и слушателем. Мы предлагаем такую форму и ничего не навязываем публике. Это очень творческая форма, рассчитанная на зрительское и слушательское соавторство. Пусть сам себе соображает. Мы продумываем программу концертов и выставку. А как откликнется на это слушатель – это зависит от его зрения и его слуха.

То есть вы ориентируетесь на мыслящего слушателя?

Кто пойдет слушать Бетховена, если он может слушать только такую музыку, которая рассчитана на восприятие ниже пояса, извините за выражение. Хотя мне жалко такого слушателя: может, он себя недооценивает, может, он это понимает. Работая в музее, нельзя быть снобом, нельзя презирать публику, для чего бы она ни пришла в музей. На выставке <<Сокровища Тутанхамона>> спрашивали: <<Где у вас тут волосатая женщина?>> Где-то, когда-то любого может зацепить. Я к этому чувствительна, мне бы хотелось, чтобы людей цепляло.

Вы говорите, что читаете даже Пелевина. А какую музыку предпочитаете и чаще слушаете сами?

Мне не нравится Пелевин совершенно – говорю это откровенно. Хотя он талантлив. Но это не та литература, которая меня волнует или мне бы хотелось перечитать. Я прочла его чисто познавательно – все вокруг говорят, и мне захотелось узнать, что это такое.

Мои музыкальные пристрастия довольно широкие – ведь моя мама закончила Харьковскую консерваторию, и папа водил меня на концерты, когда я была маленькая. Мои пристрастия меняются с годами. Иначе быть не может. Не так давно у меня было страшное увлечение Малером, которое до сих пор не прошло. У меня дома есть записи всех его симфоний, я слушала одни и те же вещи в разных исполнениях. Знаменитый дирижер Бернард Хайтинк подарил мне свой диск с записью Первой симфонии. Мне он очень нравится.

Я очень люблю Вагнера, у меня есть записи всех его опер, я три раза была в Байрейте, прослушала все <<Кольцо>>. Конечно, я люблю Шопена, Шумана. Мама играла – и это осталось навсегда. Я люблю Бетховена, хотя для кого-то он вышел из моды. Героическое начало Бетховена противопоказано современному человеку – ироничному, скептичному. А мне не противопоказано.

Я начала слушать Шнитке, когда в Большом зале Консерватории были заняты только первые десять рядов. В какие-то моменты я была потрясена, более поздний период мне не очень близок. Вообще, современную музыку я слушаю хорошо, без усилий. Это не значит, что мне все нравится, но я ее легко воспринимаю. Может быть, потому, что я много смотрела абстрактного искусства, привыкла к этой форме ХХ века.

После смерти Рихтера все чаще возникает вопрос: а был ли он живым, нормальным человеком?

Он был абсолютно живым человеком. Очень страстным, очень сильным, очень глубоким. В нем были странности чисто внешние, поведенческие. Но это была такая самодостаточная личность, что он всегда будет казаться странным. Я видела его веселым, смеющимся, любящим жизнь.

А в чем выражалась его страстность?

Прежде всего в исполнительской манере. Его страстность – в его отношении к искусству, литературе, к тому же Прусту. В том, как он любит изобразительное искусство. Еще – в его отношении к кинематографу. Он был страстным любителем кино. Одним из самых любимых его фильмов была старая <<Бесприданница>>. Я помню, как кто-то приехал и он умолял меня найти этот фильм, чтобы показать этому человеку. И мы нашли и показывали в Доме дружбы, сидели всего семь человек.

Рихтер очень хорошо знал кино. У меня есть его письмо: <<За месяц просмотрел 52 фильма>>. По два фильма в день смотрел – вот это страстность!

Вам не кажется, что существует диссонанс между именем интраверта Рихтера в названии фестиваля и тем, что его худруком является Юрий Башмет, экстраверт и даже попсовая фигура?

Юрий Башмет – не попсовый, между прочим. Ваше определение не имеет к нему отношения. А почему попсовый?

Согласитесь, что Рихтера невозможно представить на месте Башмета?

Абсолютно возможно.

Почему он тогда не выступал так, как это делает Башмет? Время было другое?

Просто он в этом не нуждался. Но он бы никогда этого не осудил, я так думаю. Он в этом смысле был абсолютно незаконсервированный человек.

В Париже мы с Рихтером в <<Лидо>> были. С ним и с Олегом Каганом. Мы смотрели, как танцуют в мюзик-холле эти девочки, и слушали эту музыку. Никаких проблем – все было нормально. Или он устраивал у себя дома вечера, когда все танцевали. Гаврилов играл все, что угодно. И вертелась такая штучка, как в дискотеке.

Рихтер был очень театральным человеком, он театрализовал свою жизнь. Он был человеком игры в очень большой степени.

Он тоже любил Вагнера?

Очень любил. Мы слушали вагнеровские оперы у него дома. Он сам писал краткое либретто. Ведь у Вагнера очень важно понимать текст. Рихтер был настоящим просветителем. Не просто слушал оперы, но хотел, чтобы кто-то еще понимал их. И его слушали самые разные люди.

Я была на одном таком концерте в рабочем клубе в Москве. В ДК Горбунова, что ли, он играл сложную программу. Рихтер никогда не говорил: <<Они попроще, я им сыграю <<Времена года>> Чайковского>>. Ничего подобного. Играл Шимановского – действительно сложные вещи.

Рихтер играл – и в этот момент всем казалось, что они понимают. Это счастье, которое испытываешь на концерте, счастье причастности. Ведь проникнуть полностью, до конца в великую музыку, в великое исполнение мы не можем. Равновеликими мы быть не можем. Но в момент, когда слушаем и наслаждаемся, мы как бы равновеликие. Это величайшее счастье. Рихтер умел этого добиваться от слушателя. Он умел делать искусство не доступным, а приближать. Была в нем магическая сила убеждения.

Вы обычно боитесь рассказывать о планах. Говорите, что идеи часто воруют. Все же что ждет <<Декабрьские вечера>> в будущие годы?

Был случай, мы с Башметом встретились с Риккардо Мути и пригласили его к нам на следующий год. Он согласился выступить с ансамблем Башмета. Очевидно, следующий фестиваль будет посвящен итальянской музыке и итальянскому искусству. Будет много вокала и мало пианистов. У Мути есть камерная программа из музыки итальянцев: Корелли, Вивальди. И он пообещал приехать.

Сегодня, например, я договаривалась с директором центра Шёнберга в Вене – они приедут через два года. Но там будет не только Шёнберг, там будет интересная тема – <<Мгновения>>.

Вадим Журавлева, “Газета” 3 декабря 2001 г.

Журналист, критик, продюсер